Press "Enter" to skip to content

Зачем помогать тем, кому уже нельзя помочь | Лида Мониава | TEDxPokrovkaSt


Переводчик: Pavel Tchérnof Редактор: Ростислав Голод
Добрый день!
Меня зовут Лида Мониава. Я работаю в детском хосписе «Дом с маяком».
С маяком потому, что когда в больнице родителей ведёт к себе в кабинет доктор
и говорит, что всё — вашего ребёнка больше нельзя вылечить,
больше ничего нельзя сделать, это очень похоже на такой шторм и конец света,
когда земля уходит из-под ног и вокруг очень темно.
И вот нам очень захотелось дать родителям какой-то знак и сигнал о том,
что это ещё не конец, и что есть место, где им могут помочь.
Поэтому называется «Дом с маяком».
Наш хоспис начался с истории мальчика Жоры.
10 лет назад Жора был таким же образом выписан
из Российской детской клинической больницы.
Врачи сказали родителям, что всё: возможности лечения исчерпаны,
и Жоре нужно ехать домой,
потому что в больнице всё равно больше ничем помочь не могут,
а дома будут родные игрушки, родные стены, дома родители будут рядом сидеть.
Жора уехал из больницы.
Мне тогда было 19 лет, мы были волонтёрами в ОНК-отделении.
Мы подумали, что будем Жору навещать и дома,
что принесём ему много-много воздушных шаров,
устроим ему праздник с мыльными пузырями.
Я позвонила его маме обсудить все наши прекрасные затеи,
но на том конце провода был очень напряжённый голос,
и мама Жоры сказала, что им совсем не до праздников,
что Жоре плохо, он лежит, у него очень сильные боли,
он уже больше не встаёт, и никто не может им помочь.
И действительно помочь было некому,
потому что в Москве ещё не было тогда детского хосписа,
потому что из больницы Жору уже выписали и назад брать не хотели,
потому что когда родители звонили «03», приезжала бригада скорой помощи,
выворачивала перед родителями весь свой чемодан с лекарствами,
и там не оказывалось морфина.
Родители Жоры две недели ходили из одной поликлиники в другую,
пытаясь получить для него рецепт на морфин,
но ничего не получалось из-за разных бюрократических проблем.
Жора был прописан в одном месте, жил в другом месте,
и поликлиники никак не могли разобраться между собой,
кто же должен давать ему обезболивающее лекарство.
Две недели Жора так страдал от боли, очень сильно мучался.
Две недели родители ходили
по поликлиникам, и потом Жора умер.
И в тот день, когда он умер, из поликлиники позвонили маме
и сказали, что готовы дать ей рецепт на морфин.
Мы тогда с друзьями пришли на похороны Жоры,
увидели, как он лежал там, весь с чёрными, прокусанными от боли губами,
увидели его родителей, которые были совершенно убиты всей этой ситуацией,
и поняли, что очень, очень, очень стыдно перед ними,
и что дальше так жить, если в Москве будут умирать дети от боли,
если у этих родителей не будет помощи, просто невозможно.
И так родилась идея делать детский хоспис в Москве,
первый хоспис в тот момент, ещё хосписов не было никаких,
да и сейчас, собственно говоря, тоже нету.
Мы тогда сняли квартиру на Комсомольском проспекте,
обычную трёхкомнатную квартиру,
и устроили там офис выездной службы хосписа.
Наняли первого доктора, наняли первую медсестру,
наняли психолога и стали приезжать к неизлечимо больным детям домой,
пытаясь хоть как-то помочь, получить для них обезболивание.
И в хоспис к нам стало обращаться огромное количество родителей,
которым тоже нужна была помощь.
Каждый месяц мы сейчас получаем по 30–40 новых звонков
от новых семей в критической ситуации, которые просят им помочь.
Буквально за несколько лет хоспис очень сильно вырос.
Сейчас у нас уже 500 детей в Москве и Московской области,
это всё неизлечимо больные дети,
которые не ходят, которые дышат через трубки, едят через трубки,
которым нужна помощь.
Чтобы до них до всех доехать,
нам пришлось нанять огромную команду врачей и медсестёр.
Сейчас в хосписе работают уже 130 человек.
Это няни, психологи, социальные работники, юристы, врачи, медсёстры.
Они все приезжают к детям домой, привозят им медицинское оборудование
и приносят всю медицину ребёнку домой.
Но в хоспис стали обращаться не только дети с онкологией,
но дети с самыми разными заболеваниями.
Дети, которые были совершенно здоровы, но попали в автомобильную аварию,
и теперь они зависимы от аппарата искусственной вентиляции лёгких,
дети с очень редкими генетическими синдромами,
когда один такой ребёнок на всю Москву, и никто толком не знает, чем ему помочь.
Каждый месяц наш хоспис тратит 30 миллионов рублей
на расходные материалы, медицинское оборудование для детей
и на зарплаты врачей и медсестёр.
Государство пока что никак не помогает нашему хоспису,
и все деньги мы собираем через Facebook.
Тысячи людей жертвуют по 100 рублей, по 500 рублей,
таким образом каждый месяц собирается 30 миллионов.
Очень много волонтёров помогают хоспису.
Они отвозят детей на машинах,
приезжают домой, чтобы приготовить им что-то вкусное.
И хоспис стал такой невероятной историей,
когда просто обычные люди самоорганизовываются,
чтобы помогать тем, кому очень сильно нужна помощь
и кому, к сожалению, пока что не помогает государство.
Вы, наверное, видели, что сейчас вся Москва завешана нашей рекламой:
«Если человека нельзя вылечить, это не значит, что ему невозможно помочь».
Но чем именно помочь, это всегда очень сложный вопрос.
Главная идея хосписа в том,
что мы заботимся о качестве жизни ребёнка и о качестве его смерти.
Качество жизни бывает очень-очень разным.
Ребёнок может всю свою жизнь провести в отделении реанимации.
Если человек не может дышать сам
и зависим от аппарата искусственной вентиляции лёгких,
он может лежать в реанимации год, два, три.
Я знаю мальчика, который шесть лет сейчас лежит в реанимации,
его не могут забрать домой.
Реанимация — это значит, что ты видишь маму 15 минут в день, час в день,
а если в городе случится карантин, то можешь не увидеть целый месяц.
И рядом всё время чужие медсёстры, которые меняются каждые сутки,
и все в белых халатах, и вокруг все эти кафельные стены.
Мне кажется, это всё очень-очень страшно.
Поэтому даже если мы не можем вылечить этого ребёнка,
мы можем изменить то время, которое ему осталось,
чтобы он его проводил обычной детской жизнью.
Можем купить ему всё необходимое медицинское оборудование
и забрать ребёнка домой,
можем научить родителей пользоваться всеми этими девайсами медицинскими,
чтобы они сами стали как врачи и как реанимационные медсёстры
и умели бы оказывать ребёнку помощь, и не были бы зависимы от больницы.
Можем купить ребёнку кресло на пульте управления,
и он тогда может гонять голубей во дворе, уезжать от мамы
и вообще самостоятельно передвигаться.
И это становится уже совсем другая жизнь.
Здесь в основном листаются сейчас фотографии из лагеря детского хосписа.
Мы вывозим детей за город и там дурачимся,
потому что очень хочется, чтобы семья с неизлечимо больным ребёнком
не была бы выключена из общей жизни, из общества.
Мы очень хотим, чтобы родители детей продолжали бы ходить на работу,
чтобы продолжали бы звать гостей к себе домой и сами ходить в гости,
чтобы ребёнок, в каком бы состоянии он бы ни был,
продолжал бы учиться в школе,
чтобы мамы продолжали делать макияж, красиво одеваться и готовить вкусную еду,
и вообще, чтобы дома было уютно, и было такое счастливое место,
несмотря на то, что там кто-то тяжело болеет.
Но…
каждый год у нас в хосписе умирает около 100 детей.
И мы видим, что дети умирают очень по-разному.
Ну обычно все люди очень готовятся к рождению детей:
ходят на курсы, выбирают роддом, выбирают врача, читают книжки,
думают о том, как это будет происходить.
Но почему-то очень мало мы думаем о том, как будем мы умирать
и как будут умирать наши близкие.
И мы видим, что если об этом совсем не подумать,
то, как правило, люди умирают в реанимации одни,
под аппаратом искусственной вентиляции лёгких.
Обычно ребёнку становится плохо, родители звонят «03»,
приезжает бригада скорой помощи, увозит ребёнка, маму туда не пускают,
ребёнка подключают к аппарату ИВЛ, то есть в горло вставляют трубку,
и лёгкие раздувают так долго, пока не остановится сердце.
Это может длиться очень-очень долго.
И для нас это очень большой вопрос, что таким образом продлевается:
дни жизни ребёнка продлеваются или дни страданий продлеваются?
Мы в хосписе всегда говорим с родителями о том, что аппарат ИВЛ —
это не обязательный этап перед смертью, что можно выбрать по-другому,
что можно остаться дома, можно отказаться от реанимации,
можно отказаться от искусственного продления жизни.
И перед родителями всегда стоит такой выбор:
чего они хотят для себя, для своей семьи, для своего ребёнка.
Будут они бороться за жизнь до конца любыми способами,
даже когда ребёнка нельзя вылечить?
Будут ли они продлять ему его состояние или будут заботиться о качестве жизни,
чтобы каждый день проходил счастливо, чтобы каждый день был бы дома с игрушками,
с домашними животными, со школой, с клоунами, с играми,
и чтобы каждый день был бы счастливый?
Чтобы такая возможность выбора была бы для семей,
чтобы они могли бы оставаться дома и не ехать в реанимацию,
очень нужны хосписы, потому что невозможно без поддержки.
Очень важно, чтобы дети уходили без боли, без страданий, чтобы у них была бы помощь.
Для этого нужны хосписы.
А ещё хосписы нужны, чтобы мы все подумали о том, как будем умирать мы сами,
потому что это всё-таки тоже наш выбор, наша ответственность,
то, как будут умирать наши близкие.
Это всё, что я хотела сказать. Спасибо.
(Аплодисменты)
Please follow and like us:

Be First to Comment

Добавить комментарий